Тёмная квартира. Видны только тени, слышны только шорохи.
Скрип. Детский голос: "Кто-то тут есть?"
В ответ - молчание, но такое, знаете... чувствуется, что там, в темноте, кто-то молчит.
-Дедушка Мороз, это ты?
Молчание.
-Можешь не прятаться, я тебя слышу. Ты ведь Дедушка Мороз?
-Чё?.. Ну... ага, я это. Ухожу уже. А ты чего не спишь, спи давай.
-А ты настоящий Дед Мороз?
-А то! Настоящий. Точняк.
-Жалко.
-Не понял! Чё вдруг жалко-то?
-К Серёжке на Новый год фальшивый приходил. Серёжкин папа, только с ватной бородой...
-Ну и?
-Ну и лучше бы тоже был моим папой. Я по нему скучаю.
-Давно не виделись, что ли?
-Полгода...
-А-а... ясно. А мамка, наверное, говорит, что он уехал далеко-далеко, да? Капитан, типа, дальнего плавания?
-Я думаю, он капитан космического корабля. Мама так и сказала, что он теперь в небесах и я его больше не увижу.
-А-а... ну да. Космические корабли, они конечно... они долго летят. Пока туда, пока обратно...
-И письма из космоса не ходят. И позвонить нельзя. Жалко.
-Да... жалко.
-А в Новый год чудеса случаются, вот я и жду: вдруг придёт папа с ватной бородой? А ты настоящий...
-Да... настоящий. Слушай, а звать-то тебя как?
-Сашка.
-А, ну точно! Слышь, Санёк, а я ведь твоего папку знаю! Ну точно! Я ж сюда не просто так! Я ж от него как-раз! Он просил тебе письмо передать, то есть не письмо, открытку новогоднюю, и подарок ещё какой-то был... Только я ту открытку потерял - ну, знаешь, со всеми бывает, ты не сердись, Санёк, из кармана, понимаешь, выпала, не помню когда. Синенькая такая, с ёлочкой, с зайчиками там... с белочками... Поздравляю, мол, Шурка, и мамку твою позравляю, ну и всё такое. Чё там обычно пишут? А подарок... сейчас, дай сообразить... а, вот, нашёл. Держи. Ножик швейцарский. Бери, хороший ножик-то. Подарок тебе от бати. Передай, сказал, Сашке моему, пусть за грибами ходит.
-Дедушка Мороз, я девочка.
-Чё?.. А, ну да. Точно. Он так и сказал. Передай, мол, моей Сашке, на память. И открытку ещё, только открытку-то я потерял. Вот. Уж прости. А ножик я вот сюда, под ёлочку положу...
В тёмной-тёмной комнате одна маленькая тень быстро-быстро делает несколько маленьких шажков и крепко обнимает другую, большую.
-Спасибо, Дедушка Мороз. Ты такой добрый. Это мой самый лучший новогодний подарок!
-О Великий Создатель, ответь ничтожнейшему рабу Своему!
-Отвечаю. Чего надо?
-А это точно Ты?
-Я. Спрашивай, чего хотел.
-Открой, о Великий, сколько неверных я должен ещё истребить, чтобы заслужить милость в Твоих глазах?
-Чё..?!
-Я спрашиваю, сколько неверных...
-Да я слышал, что ты спрашиваешь! Я говорю, чё?!
-Но ведь неверных же нужно истреблять, верно? Во славу Твою? А то чего они...
-Хм. А давай-ка уточним, что именно ты понимаешь под словом "неверные"?
-Все, кто не является истинно верующими! Это же аксиома!
-О-о-о-к-е-ей, а как ты их различаешь?
-Слушай, а ты точно мой Создатель? Он бы таких странных вопросов не задавал.
-А ты мне не сомневайся тут, ты отвечай давай!
-Понял. Неверные есть зло в человеческом обличии, поступки их - мерзость, а слова - ложь и лицемерие. Суть их веры - в извращении Твоих заповедей, их мудрость - в безумии, их достоинство - гнусность, их любовь - блуд, их идеалы - грех. Не к Свету Твоему они стремятся, а к зловонной Тьме, не Храм строят, но вертеп, не радость и жизнь несут в мир, но смерть и разрушение. Рядятся в одежды праведников, и зло называют добром, а добро - злом, и возводят хулу на святое, и превозносят гадкое. Как же их не убивать-то после этого?!
-Ну что-ж, картина ясна...
-Ещё бы! А теперь, возвращаясь к моему вопросу: скольких неверных я должен ещё истребить, о Создатель, чтобы сие зачлось мне как благое деяние? Скольким должен я перерезать их вонючие глотки, чтобы мир стал чище, чтобы Ты остался доволен?
-Знаешь, думаю, одного будет достаточно. И пожалуй, начни с себя.
-Да не было у нас отродясь никаких обескровленных трупов! В человеке крови сколько? Полтора галлона! Да столько ни в один желудок не вместится, какой ты там ни будь упырь. Я господина барона так напрямую и спрашивал... Ну да, спрашивал, а что? Барон к нам, бывало, сам в таверну захаживал - ну, не пива, конечно, выпить, но служаночки у нас, сами видите - чистенькие, крепенькие, кровь с молоком, как-раз в его вкусе... так о чём, то бишь, я? Да, ну так вот, я его и спрашивал: "А скажите, господин барон, Вы можете человека досуха выпить али слабо?" А он, бывало, усмехнётся, из служаночкиного запястья пригубит да и признается: да, мол, слабо. Оно и понятно, я вот, например, кружку пива выпью и не замечу, и две выпью, если жарко, ну три, если хорошо пойдёт. Четыре - это уже поднатужиться надо, пять - через силу, а на шестой лопну, пожалуй. И это ведь пиво, а не кровь. А кровь - она скорее еда, вроде как кисель или овсянка. Станет кто-то семь ковшей овсянки на завтрак потреблять? То-то и оно. Вот и господин барон, когда проголодается, подойдёт, бывало, к кому-нибудь из челяди, ножик достанет, а человек уж и знает, в чём дело, сам руку подставит. Господин барон его же потом и перевяжет - ну а что, о холопах тоже заботиться надо, они ценное имущество. Образованный человек был... ну, не совсем человек, а как бы это сказать... тварь, но тварь культурная. В разных болезнях хорошо разбирался, особенно которые от малокровия. Лечил деревенских, а ещё учил руки мыть, с земли не есть, чтобы поменьше хворали. И нам хорошо, и ему прямая выгода. Вообще, хороший был хозяин, заботливый. Охотой не увлекался, посевов не вытаптывал, девок не портил - при вечноживой-то жене! Вреда от него, почитай, и никакого. Ну, оброк, конечно, платили, не без того, но это ж везде так. А видели барона редко. Я его, бывало, так напрямую и спрашивал: "Господин барон, а что это Вы к нам только после заката заглядываете? Или правду говорят, что вам солнце - прямая погибель?" А он, бывало, засмеётся, к служаночке приложится, и ответит: "а вы, дурачьё, почему ночью по домам сидите? Или вас лунный свет убивает? А я помещик, живу как хочу - днём сплю, ночью звёзды наблюдаю. Астроном я, понимаешь? Не знаешь такого слова? Звездочёт, значит. А днём нам, дворянам, по солнцу разгуливать не резон, мы должны блюсти аристократическую бледность кожи, а не плебейских загар!" Ну, это он, конечно, хватил, другие-то дворяне все люди как люди, после полудня как просыпаются, так и выползают на природу, а этот, вишь, гордый. Старая аристократия, принципы. За это мы его очень уважали. Ну и любили, да. А как не любить, когда и деды наши, и прадеды, и все предки до седьмого колена под господином бароном ходили? Это у нас в крови уже, можно сказать. Но человек же такая неблагодарная скотина! Поедет кто-нибудь из наших в город или в соседнюю деревню, напьётся и как начнёт на жизнь жаловаться: и налоги-то барон с нас дерёт, и кровушку-то нашу сосёт, и золота-то у него немерено, когда трудовому человеку на пиво не хватает, и такой он, и сякой... Любим мы его, конечно, но как не пожаловаться? Ну и нашлись добрые люди, донесли кому надо, а те дальше передали, и вот к нам аж из самой столицы приехал судейский чин, да с охраной, да с гвардейцами. Чтобы, значит, запретить. Чтобы, значит, прекратить насилие. Не имеет, мол, господин барон такого права, кровь людскую пить забесплатно, хоть мы и его законные холопы. Но при том мы, мол, все твари Божьи, а герцог наш - божий помазанник навроде короля, и наша кровь - достояние государства и Святой Церкви, так что господин барон обязан за каждую унцию крови платить золотом. И довольствоваться тем, что люди ему сами захотят продать. Сколько, значит, принесут, столько пусть и покупает, и ни каплей больше. Ну и налоги заодно повысили, конечно, куда уж без этого. Но главное сказали: кровь - товар, стоит золота, принимается по весу.
Вот с тех пор и стали вдоль дорог находить обескровленный трупы.
